Прошло уже около месяца с тех пор, как я болтаюсь на орбитальной станции «Исход». Жизнь подчинена жесткой дисциплине: подъём по звонку, отбой по звонку, ежедневные тренировки, снятие показаний с приборов, еда чётко по расписанию. Любое отклонение от режима чревато вычетами из зарплаты. Конечно, деньги нам на станции ни к чему – она даёт нам всё самое необходимое, являясь хорошо отлаженным механизмом, подстраивающимся под биоритмы человека. Всё, что мы зарабатываем, идёт на наш счёт на Земле. Я с первого дня мечтаю убраться из нашпигованной датчиками скорлупы, но не могу: профессия, которую я с таким трудом получал, не даёт возможности устроить детишек в единственную в городе элитную школу с нормальным питанием и развивающими программами. Больше всего на свете я хочу, чтобы мои дети научились хоть как-то думать, а не работать по стандартным схемам. Как я ни пытался, выбить право на обучение детей с ночёвкой дома мне не удалось. Недавно в нашей стране был принят закон, согласно которому дети без выявленных физических недостатков должны обучаться в школах, круглосуточно готовящих кадры для поддержки систем национальной безопасности и социального жизнеобеспечения.

Со мной в паре работает парень из Словакии, мы уже стали хорошо понимать друг друга. Зовут его Иван. Раньше я удивлялся, почему его сильно передёргивает, когда он спит, но потом понял. В пятиминутный перерыв между двумя циклами упражнений Ян рассказал, что уже пробовал заработать на этой станции, будучи студентом. Тогда, вместо денег ему выдали счёт на астрономическую сумму. Причина была в том, что он включал свет после отбоя и съедал не всё, что ему причиталось. Плохой инструктаж перед полётом – дело обычное. Кому важно, что после года напряжённого существования ты пойдёшь по миру? Главное — обучить человека работать со сложной техникой, чтоб не поломал ничего. Он и не поломал,… а толку? После того, как Ян получил высшее образование по специальности нейролингвистическое программирование, единственным способом, чтобы не сесть в тюрьму за долги, было повторно поступить на борт «Исхода», что тот и сделал. Как ни крути, а работать мне приходится почти с зеком.

Время, проведённое на станции, сбивается, его течение чувствуется совсем не так. Иногда я ловлю себя на мысли, будто всю жизнь здесь жил. Словно и не было у меня родителей-учёных, школы, летних каникул на берегах Азовского моря, института, студенческих пирушек, военных сборов с учениями на море, в пустыне и таёжных лесах. Как будто всю жизнь высасывал безвкусную жижу из тюбика, кувыркался у иллюминатора и нажимал на кнопки управления космическими системами сбора данных. А родился я, похоже, сразу с датчиком температуры тела и иглой под ключицей для введения растворов в организм. Если кто-то думает, что быть живым роботом здорово, отвечаю: понятия не имею, как это, но мне сейчас точно не здорово, потому что роботом стать мне так и не удалось.

Есть у нас упражнение на борту такое, что-то вроде тренировки на случай разгерметизации отсека. Машина ровным спокойным голосом говорит: «Уровень кислорода ниже допустимой нормы. Дышать запрещается!» Мы с Яном в этот момент должны прекратить дышать, пристегнуть скафандры к костюмам и подключить баллоны с воздухом. Наш космический аппарат был разработан совместно с японцами, вся электроника иностранная, но объявления записали на русском в нашем центре управления полётами. Чем думали ребята, записывая именно такой текст на случай разгерметизации, не знаю. Но факт остаётся фактом. С периода моего прибытия эти «учения» проходили уже два раза. Нас сразу предупредили, что система тренировки и оповещения запрограммирована на произвольное включение с неравными интервалами времени, чтобы «не вводить нас в состояние постоянного стресса, но держать в тонусе». Действия на случай настоящей разгерметизации прописаны в инструкции, есть у нас и упражнение по её повторению, но, если опять прозвучит это «дышать запрещается», мне снова станет страшно. Я очень хочу вернуться домой живым и больше никогда не слышать этот дребезжащий механический голос.