Кто я? Что я? Происходящее смутно. Лишь тени воспоминаний, приходящие в бредовых сновидениях, наполнены смыслом. Настоящего нет так же, как и будущего. Есть только прошлое, напоминающее о том, кем я являлся ранее…

…На мне жаркая и жутко неудобная сутана, капюшон которой накинут на голову: он скрывает не столько лицо, сколь окружающее. В руках тяжёлый серебряный крест, сверкающий в свете коптящих факелов. Я во главе процессии, шествующей по какому-то древнему европейскому городу. Мы идём в гробовом молчании, изредка нарушаемом молитвой младших братьев.

Улицы города жутки: тела умерших от Чёрной смерти свалены в кучи, повсюду нечистоты и мусор. Горожане в страхе забились по своим норам, ожидая прихода чумы, но больше всего они боятся нашего появления…

Процессия пересекает пустынную торговую площадь, где можно встретить единственных, отважившихся вылезть из своих укрытий, — мародёров. Они, пользуясь случаем, опустошают спешно покинутые хозяевами лавки и магазинчики. Мне они напоминают крыс, застигнутых хозяином амбара: сверкающие глазки, выныривающие из темноты и в ней же растворяющиеся, шорох лапок по каменным улицам, испуганный визг, мечущиеся тела в попытке укрыться. Но нам нужны не они — это добыча Чумы, которая поджидает их в каждой тёмной подворотне, в каждой лавке, которую они ограбят, в их собственных домах и постелях, куда они вернутся после ночного рейда.

Кучи тел братья-послушники поджигают, сохраняя долю надежды на дальнейшую жизнь ещё не заражённых кварталов. Церемония проста и отточена — прочтение Dominus vobiscum * и яростное пламя очищения. Иссушенные болезнью тела воспламеняются легко и быстро сгорают, оставляя кучку серого пепла и груду обугленных костей.

Ночной обход окончен, впереди видны освещённые ворота монастыря — единственного оплота чистоты среди заражённого чумой и ересью города.

После условного стука брат-привратник открывает нам потайную дверь, и мы попадаем под защиту благословенных стен.

Я умываюсь в своей келье и произношу Gloria **.

Постучавшись, входит послушник:
— Отец Бернар, Совет ожидает вас.

— Знаю, ступай, сын мой, я скоро буду.

Взяв библию и чётки, опускаюсь в подвалы монастыря.

Место очищения и покаяния заблудших душ. Низкий каменный потолок, неровные, грубо обтёсанные стены, узкие тоннели, слабо освещённые факелами. Меня убивает сырость, проникающая в каждый сустав, пробирающая холодом все клетки организма.

В небольшой каменной темнице ожидает совет: трое старших братьев и палач, проводящий пытки.

Молчаливый поклон в знак приветствия, и всё внимание обращено на ведьму, прикованную к стене огромной ржавой цепью. Пытки не оставили на ней живого места и приличного клочка одежды, тем не менее её красота поражала — явный признак сговора с Сатаной.

— Она созналась?

— Да, отец Бернар, в сговоре с Врагом нашим после «испанского сапога» и в призвании Чёрной смерти на город после пытки водой.

Да, после таких пыток любой сознается в чём угодно, но я выполняю свой долг — очищение от скверны и греха. Перед вынесением приговора остаётся одна формальность.

— Дочь моя, раскаялась ли ты в содеянном и готова ли ценою страшных мучений искупить свои грехи перед Господом нашим?

Сознание еле теплится в этом изуродованном теле, но девушка с трудом вскидывает голову, чтобы заглянуть мне в глаза. Боже, её изумрудно-зелёные, проникающие до самого сердца очи, любого заставили бы отвести взгляд, но не инквизитора, посвятившего всю свою жизнь борьбе с Человеком — самым грешным и грязным существом.

Голос тих и неразборчив, собравшись с силами, она ответила:
— Нет, то, что подарил мне Он, не сравнится со всеми вашими богатствами, со всеми вашими впечатлениями и мечтами, со всеми вашими наслаждениями и чувствами. Я отправлюсь к Нему на бал, как только костёр начнёт лизать моё тело.

Братья шокированы: видя обычно унижающихся и умоляющих о пощаде людей, они не были готовы к такому ответу.

Я спокоен: ведьма или нет, ты — человеческое существо, которое своим присутствием не должно осквернять чистоту и непорочность созданного Творцом мира. Церемония окончена, более я не собираюсь говорить с этой грязной девкой, к тому же признавшей свою вину. Моя миссия исполнена, теперь очередь палача.

— Да будет так, Аминь. На заре ты отправишься к своему хозяину, думаю, жар нашего костра покажется тебе обжигающе холодным, по сравнению с его обителью.

Мы покидаем темницу, предоставляя дальнейшее палачу.

— Бернар, постой!

Странно, меня пробрала дрожь страха от её оклика. Ранее такого со мной не случалось, во всём виновата проклятая сырость монастырских подвалов. Я подаю знак братьям удалиться, а сам возвращаюсь в темницу. Как я устал от этого разговора, никто ещё не отнимал у меня столько времени, почему я ещё терплю её?

— Что, дочь моя? Ты всё же решила покаяться и отдаться на милость Всевышнего?

Ухмылка искажает её разбитые губы, она трясёт головой, от чего длинные волосы ложатся мокрыми плетьми на плечи и лицо, скрывая прекрасные глаза, которых я так боюсь.

— Не прикидывайся, Бернар, ты так же служишь Тьме, как и я.

— Я не слуга ни света, ни тьмы. Я — инквизитор, призванный исправлять ошибки Творца.

Кивком головы она освобождает лицо от налипших волос, глаза горят, как два изумруда, обжигая дьявольским огнём, улыбка — самого Сатаны. Страх сковывает меня и заставляет ловить каждое её слово.

— Тогда, слушай и запоминай мои слова. Ты навечно обречён исполнять свою миссию, никогда твой дух человеконенавистника не попадёт к Хозяевам. Ты будешь Вечно воплощаться в лике Убийцы. Люди будут чувствовать твою ненависть и отвечать тем же, тебя ждёт вечное Одиночество!

Пелена наваждения так же внезапно спадает с моего сознания, как мгновенье назад (или вечность?) была накинута ведьмой.

— Ты высказалась? Тогда, Фернандо, можешь приступать.

Уходя, я слышал её крики и смех, шипение раскалённого железа и дикие завывания.

После ужина, брат-наставник зашёл ко мне за новыми указаниями.

— Завтра мы совершим ещё одно шествие во имя очищения, думаю, что стоит зайти в лавку к знахарке: пришёл донос, что от её зелий распространяется Чёрная смерть. Да, пошлите сообщение королю — я думаю, что стоит закрыть на карантин ещё один квартал города.

— Отец, но это же…

— Это всего лишь люди, Федерико…

* * *
…Пробуждение или всего лишь смена места действия? Кругом тьма, скрывающая все неровности и трещины мира. Тишина, благословенное безмолвие, позволяющее услышать Бога. Я жду нового сна или нового воплощения в лик Очистителя. Картины мелькают, не задерживаясь надолго: революции, войны, национальные притеснения, но вот сон снова овладевает сознанием…

…Пробуждение, яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно занавешенные бархатные шторы, частички пыли, видимые в золотом столбе света.

На улице слышны лай собак и оклики караульных, репродуктор голосом дежурного надзирателя противным баварским акцентом выкрикивает команды.

Для начала нужно побриться и привести в порядок парадную форму, ведь сегодня ночью наступает Новый год. Год, который принесёт нам победу и власть над всей Европой. Год славы и величия Третьего Рейха!

Но прежде пусть божественный Вагнер заменит этот надзирательский лай. Музыка — что может быть прекраснее в это солнечное зимнее утро? Да, Польша — не родной Мекленбург с его прекрасными озёрами и лесами, а территория лагеря — не площади и театры Берлина, но вскоре я смогу вернуться домой. Вернуться Победителем, Героем, Хозяином Мира. Ведь покорив Россию с её неограниченными ресурсами и территориями, Германия без труда раздавит оставшиеся государства, подчинит их, поработит, чтобы создать идеальное общество из идеальных людей!

Горячая вода, острая бритва и сухое полотенце — штурмбанн потрудился на славу, пожалуй, следует вынести благодарность за «точное и своевременное исполнение приказов». Я усмехнулся собственному отражению в мутноватом зеркале — удачная формулировка.

В дверь постучали. Как же не вовремя!

— Господин штурмбанфюрер, разрешите доложить?

— Ганс, который час?!

— Восьмой час, господин штурмбанфюрер.

— А во сколько я обычно принимаю доклады?

— В восемь…

— Пошёл вон! Через четверть часа и явишься!

— Но это… касательно праздника.

— Этим вопросом занимаешься ты и твои подчинённые, что от меня-то требуется? Баню ты начал топить? Шампанское — в снег. Фрау Хильда со своими «воспитанницами» прибыла? Музыканты уже здесь?

— Всё готово, вот только…

— Что ещё?

— С баней заминка вышла: топлива нет — на той неделе все запасы на работу крематориев ушли, а подвезти новое ещё не успели.

— Что?! Свиньи из роты обеспечения совсем обленились, ну ничего, я рапорт на них обязательно накатаю. Пошли бригаду заключённых на лесоповал.

— Нет ни одного годного к работе, а новый эшелон придёт только завтра.

— Всё против нас! Ганс, у меня великолепная идея! Пленные всё равно смогут нам помочь.

— Нет, нет, господин штурмбанфюрер. Мы не кормили их уже неделю. Во втором и четвёртом бараке начался тиф — мёртвые вперемешку с живыми лежат. Третий вчера пришлось расстрелять за попытку мятежа, а в остальных бараках вы ж сами соизволили позавчера выбрать наиболее крепких для травли собаками.

— Ганс, ещё пять минут назад я собирался вынести тебе благодарность, но, пообщавшись этот короткий промежуток времени, я начинаю сомневаться в твоём арийском происхождении. Ты так же туп, как какой-нибудь негр с африканского побережья, где я имел честь воевать. Мы будем топить баню заключёнными!

— Эээ…

— А сейчас твоя глупая рожа мне напоминает морду английского офицера, которого я насадил на свой нож в битве… а, в общем, неважно, ты всё равно не знаешь, где это. Ступай. Думаю, тифозные бараки сойдут: тела, иссушенные болезнью будут лучше гореть…

…Лицо в мутном зеркале расплывается, музыка Вагнера становится тише, как бы уходя вдаль по длинному тоннелю, и я вновь оказываюсь в безвременье, где тысячи голосов шепчут: «Это всего лишь люди…»

Кто я? Что я? Происходящее смутно…

* Dominus vobiscum (лат.) — «Господь с вами» (названия католических молитв).
** Gloria (лат.) — слава.